3001 Гумилёв Н. С. Манлий
Манлий сброшен. Слава Рима, Власть всё та же, что была, И навеки нерушима, Как Тарпейская скала.
Для поиска произведения воспользуйтесь поиском или используйте алфавитный указатель для выбора автора.
Манлий сброшен. Слава Рима, Власть всё та же, что была, И навеки нерушима, Как Тарпейская скала.
Дева — Я пришла, святой отец, Исповедать грех сердечной,
Манлий сброшен. Право Рима, Власть всё та же, что была, И как прежде недвижима Нерушимая скала.
Как бы дым твоих ни горек Труб, глотать его – всё нега! Оттого что ночью – город – Опрокинутое небо.
Не знаю, какая столица: Любая, где людям – не жить. Девчонка, раскинувшись птицей, Детеныша учит ходить.
Клонится, клонится лоб тяжелый, Колосом клонится, ждет жнеца. Друг! Равнодушье – дурная школа! Ожесточает оно сердца.
Концами шали Вяжу печаль твою. И вот – без шали – На площадях пою.
Как с задумчивых сосен струится смола, Так текут ваши слезы в апреле. В них весеннему дань и прости колыбели И печаль молодого ствола.
Хрусталь мой волшебен трикраты: Под первым устоем ребра — Там руки с мученьем разжаты, Раскидано пламя костра.
Minister vetuli, puer. Пьяной горечью Фалерна Чашу мне наполни, мальчик!
Раевский, молоденец прежний, А там уже отважный сын, И Пушкин, школьник неприлежный Парнасских девственниц-богинь,
Как сонный, как пьяный, Врасплох, не готовясь. Височные ямы: Бессонная совесть.
Колыбель, овеянная красным! Колыбель, качаемая чернью! Гром солдат – вдоль храмов – за вечерней… А ребенок вырастет – прекрасным.
Бывает в жизни человека Один неповторимый миг: Кто б ни был он, старик, калека, Как бы свой собственный двойник,
Штабс-капитану, Гете, Грею, Томсону, Шиллеру привет! Им поклониться честь имею, Но сердцем истинно жалею,
Житье тому, мой милый друг, Кто страстью глупою не болен, Кому влюбиться недосуг, Кто занят всем и всем доволен —
В пещере, на острых каменьях Притаился храбрый гайдук Хризич. С ним жена его Катерина, С ним его два милые сына,
Мало ли запястий Плелось, вилось? Что тебе запястье Мое – далось?
Как луч зари, как розы Леля, Прекрасен цвет ее ланит; Как у мадоны Рафаэля Ее молчанье говорит.
На темно-голубом эфире Златая плавала луна В серебряной своей порфире Блистаючи с высот, она
О, эта молодость земная! Все так старо – и все так ново! У приоткрытого окна я Читаю сказки Соловьева.
Только глянет сквозь утёсы Королевский старый форт, Как весёлые матросы Поспешат в знакомый порт.
Простерла Змея на горячих ступенях Зеленой туникой обтянутый стан, Народ перед нею стоит на коленях, И струны звенят и грохочет тимпам.
Тишь и зной, везде синеют сливы, Усыпительно жужжанье мух, Мы в траве уселись, молчаливы, Мама Lichtenstein читает вслух.
Когда вступила в спальню Дездемона, Там было тихо, душно и темно, Лишь месяц любопытный к ней в окно Заглядывал с чужого небосклона.
В сновидящий час мой бессонный, совиный Так . . . . . .я вдруг поняла: Я знаю: не сердце во мне, – сердцевина На всем протяженье ствола.
Когда владыка ассирийский Народы казнию казнил, И Олоферн весь край азийский Его деснице покорил, —
Недавно, обольщен прелестным сновиденьем, В венце сияющем, царем я зрел себя; Мечталось, я любил тебя — И сердце билось наслажденьем.
Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено Бодро опёрся, другой поднял меткую кость. Вот уж прицелился… прочь! раздайся, народ любопытный, Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.
Некоторым – не закон. В час, когда условный сон Праведен, почти что свят, Некоторые не спят:
Не флотом, не по́том, не задом В заплатах, не Шведом у ног, Не ростом – из всякого ряду, Не сносом – всего, чему срок,
Бескрылый дух, землею полоненный, Себя забывший и забытый бог… Один лишь сон — и снова, окрыленный, Ты мчишься ввысь от суетных тревог.
"Больны вы, дядюшка? Нет мочи, Как беспокоюсь я! три ночи, Поверьте, глаз я не смыкал". — "Да, слышал, слышал: в банк играл.
После бессонной ночи слабеет тело, Милым становится и не своим, – ничьим. В медленных жилах еще занывают стрелы – И улыбаешься людям, как серафим.
Вам, кавказские ущелья, Вам, причудливые мхи, Посвящаю песнопенья, Мои лучшие стихи.
Кто нам сказал, что всё исчезает? Птицы, которую ты ранил, Кто знает? – не останется ли ее полет? И, может быть, стебли объятий
Ты прав, мой друг – напрасно я презрел Дары природы благосклонной. Я знал досуг, беспечных Муз удел, И наслажденья лени сонной,
Как закон голубиный вымарывая, – Руку судорогой не свело, – А случилось: заморское марево Русским заревом здесь расцвело.
Наградил меня Господь Сердцем светлым и железным, Даром певчим, даром слезным.
Айме́к-гуару́зим – долина роз. Еврейка – испанский гранд. И ты, семилетний, очами врос В истрепанный фолиант.
Ты выдумал меня. Такой на свете нет, Такой на свете быть не может. Ни врач не исцелит, не утолит поэт, – Тень призрака тебя и день и ночь тревожит.
Он вышней волею небес Рожден в оковах службы царской; Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, А здесь он – офицер гусарской.
Уснул, мое сокровище, не встанет ото сна. Не выветрилась кровь еще, земля еще красна.
Златоустой Анне – всея Руси Искупительному глаголу, – Ветер, голос мой донеси И вот этот мой вздох тяжелый.
Приключилась с ним странная хворь, И сладчайшая на него нашла оторопь. Все стоит и смотрит ввысь, И не видит ни звезд, ни зорь
Дорожкою простонародною, Смиренною, богоугодною, Идем – свободные, немодные, Душой и телом – благородные.
А всему предпочла Нежный воздух садовый. В монастырском саду, Где монашки и вдовы,
К озеру вышла. Крут берег. Сизые воды в снег сбиты, На́ голос воют. Рвут пасти – Что звери.
Вечерня отошла давно, [Но в кельях тихо и] темно. Уже и сам игумен строгой Свои молитвы прекратил
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; Старца великого тень чую смущенной душой.
На этой странице представлен рейтинг стихотворений, основанный на автоматическом анализе данных из некоторых социальных сетей. В этом анализе учитываются многие параметры, такие как количество посещений этих ресурсов, отзывы читателей, упоминания стихотворений в социальных сетях и многое другое.