Николай Гумилёв

По небу бродили свинцовые, тяжкие тучи,
Меж них багровела луна, как смертельная рана.
Зелёного Эрина воин, Кухулин могучий
Упал под мечом короля океана, Сварана.

Осенней неги поцелуй
Горел в лесах звездою алой
И песнь прозрачно-звонких струй
Казалась тихой и усталой.

По узкой тропинке
Я шел, упоенный мечтою своей,
И в каждой былинке
Горело сияние чьих-то очей.

Я не знаю, что живо, что нет,
Я не ведаю грани ни в чём…
Жив играющий молнией гром —
Живы гроздья планет…

Захотелось жабе чёрной
Заползти на царский трон,
Яд жестокий, яд упорный
В жабе чёрной затаён.

Он воздвигнул свой храм на горе,
Снеговой, многобашенный храм,
Чтоб молиться он мог на заре
Переменным, небесным огням.

Царица — иль, может быть, только печальный ребёнок, —
Она наклонялась над сонно-вздыхающим морем,
И стан её стройный и гибкий казался так тонок,
Он тайно стремился навстречу серебряным зорям.

Следом за Синдбадом-Мореходом
В чуждых странах я сбирал червонцы
И блуждал по незнакомым водам,
Где, дробясь, пылали блики солнца.

На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.

Одиноко-незрячее солнце смотрело на страны,
Где безумье и ужас от века застыли на всём,
Где гора в отдаленьи казалась взъерошенным псом,
Где клокочущей чёрною медью дышали вулканы.

Ромул и Рем взошли на гору,
Холм перед ними был дик и нем.
Ромул сказал: «Здесь будет город».
«Город, как солнце» — ответил Рем.

Луна плывёт, как круглый щит
Давно убитого героя,
А сердце ноет и стучит,
Уныло чуя роковое.

Я счастье разбил с торжеством святотатца,
И нет ни тоски, ни укора,
Но каждою ночью так ясно мне снятся
Большие, ночные озёра.

Князь вынул бич и кинул клич —
Грозу охотничьих добыч,

И белый конь, душа погонь,

Орёл летел всё выше и вперёд
К Престолу Сил сквозь звёздные преддверья,
И был прекрасен царственный полёт,
И лоснились коричневые перья.

Я спал, и смыла пена белая
Меня с родного корабля,
И в чёрных водах, помертвелая,
Открылась мне моя земля.

Ещё один старинный долг,
Мой рок, ещё один священный!
Я не убийца, я не волк,
Я чести сторож неизменный.

Она говорила: «Любимый, любимый,
Ты болен мечтою, ты хочешь и ждёшь,
Но память о прошлом, как ратник незримый,
Взнесла над тобой угрожающий нож.

Он поклялся в строгом храме
Перед статуей Мадонны,
Что он будет верен даме,
Той, чьи взоры непреклонны.

Я тело в кресло уроню,
Я свет руками заслоню
И буду плакать долго, долго,
Припоминая вечера,