Краткий контекст: Пенелопа не решается сразу признать в незнакомце вернувшегося мужа и подвергает его испытанию. Истинному Одиссею одному известна тайна кровати, сделанной вокруг ствола живой маслины.
Вышед из бани, лицом лучезарный, как бог, возвратился Он в пировую палату и сел на оставленном стуле Против супруги; глаза на нее устремив, он сказал ей: «Ты, непонятная! Боги, владыки Олимпа, не женским Нежно-уступчивым сердцем, но жестким тебя одарили; В свете жены не найдется, способной с такою нелаской, Так недоверчиво встретить супруга, который, по многих Бедствиях, к ней через двадцать отсутствия лет возвратился. Слушай же, друг Евриклея; постель приготовь одному мне; Лягу один я — когда в ней такое железное сердце». Но Одиссею разумная так отвечала царица: «Ты, непонятный! Не думай, чтоб я величалась, гордилась Или в чрезмерном была изумлении. Живо я помню Образ, какой ты имел, в корабле покидая Итаку. Если ж того он желает, ему, Евриклея, постелю Ты приготовь: но не в спальне, построенной им, а в другую Горницу выставь большую кровать, на нее положивши Мягких овчин, на овчины же полость с широким покровом». Так говорила она, испытанью подвергнуть желая Мужа. С досадою он, обратясь к Пенелопе, воскликнул: «Сердцу печальное слово теперь ты, царица, сказала; Кто же из спальни ту вынес кровать? Человеку своею Силою сделать того невозможно без помощи свыше; Богу, конечно, легко передвинуть ее на другое Место, но между людьми и сильнейший, хотя б и рычаг он Взял, не шатнул бы ее; заключалася тайна в устройстве Этой кровати. И я, не иной кто, своими руками Сделал ее. На дворе находилася маслина с темной Сению, пышногустая, с большую колонну в объеме; Маслину ту окружил я стенами из тесаных, плотно Сложенных камней; и, свод на стенах утвердивши высокий, Двери двустворные сбил из досок и на петли навесил; После у маслины ветви обсек и поблизости к корню Ствол отрубил топором, а отрубок у корня, отвсюду Острою медью его по снуру обтесав, основаньем Сделал кровати, его пробуравил, и скобелью брусья Выгладил, в раму связал и к отрубку приладил, богато Золотом их, серебром и слоновою костью украсив; Раму ж ремнями из кожи воловьей, обшив их пурпурной Тканью, стянул. Таковы все приметы кровати. Цела ли Эта кровать и на прежнем ли месте, не знаю; быть может, Сняли ее, подпилив в основании масличный корень». Так он сказал. У нее задрожали колена и сердце. Признаки все Одиссеевы ей он исчислил; заплакав Взрыд, поднялась Пенелопа и кинулась быстро на шею Мужу и, милую голову нежно целуя, сказала: «О, не сердись на меня, Одиссей! Меж людьми ты всегда был Самый разумный и добрый. На скорбь осудили нас боги; Было богам неугодно, чтоб, сладкую молодость нашу Вместе вкусив, мы спокойно дошли до порога веселой Старости. Друг, не сердись на меня и не делай упреков Мне, что не тотчас, при виде твоем, я к тебе приласкалась; Милое сердце мое, Одиссей, повергала в великий Трепет боязнь, чтоб меня не прельстил здесь какой иноземный Муж увлекательным словом: у многих коварное сердце. Слуха Елена Аргивская, Зевсова дочь, не склонила б К лести пришельца и с ним не бежала б, любви покоряся, В Трою, когда бы предвидеть могла, что ахеяне ратью Придут туда и ее возвратят принужденно в отчизну. Демон враждебный Елену вовлек в непристойный поступок; Собственным сердцем она не замыслила б гнусного дела, Страшного, всех нас в великое бедствие ввергшего дела. Ты мне подробно теперь, Одиссей, описал все приметы Нашей кровати — о ней же никто из живущих не знает, Кроме тебя, и меня, и рабыни одной приближенной, Дочери Актора, данной родителем мне при замужстве; Дверь заповеданной спальни она стерегла неусыпно. Ты же мою, Одиссей, убедил непреклонную душу». Кончила. Скорбью великой наполнилась грудь Одиссея. Плача, приникнул он к сердцу испытанной, верной супруги. В радость, увидевши берег, приходят пловцы, на обломке Судна, разбитого в море грозой Посейдона, носяся В шуме бунтующих волн, воздымаемых силою бури; Мало из мутносоленой пучины на твердую землю Их, утомленных, изъеденных острою влагой, выходит; Радостно землю объемлют они, избежав потопленья. Так веселилась она, возвращенным любуясь супругом, Рук белонежных от шеи его оторвать не имея Силы. В слезах бы могла их застать златотронная Эос, Если б о том не подумала дочь светлоокая Зевса: Ночь на пределах небес удержала Афина; деннице ж Златопрестольной из вод океана коней легконогих, С нею летающих, Лампа и брата его Фаэтона (Их в колесницу свою заложив), выводить запретила.
