Николай Гумилёв

Царица — иль, может быть, только печальный ребёнок, —
Она наклонялась над сонно-вздыхающим морем,
И стан её стройный и гибкий казался так тонок,
Он тайно стремился навстречу серебряным зорям.

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

В красном фраке с галунами,
Надушённый, встал маэстро,
Он рассыпал перед нами
Звуки лёгкие оркестра.

От кормы, изукрашенной красным,
Дорогие плывут ароматы
В трюм, где скрылись в волненьи опасном
С угрожающим видом пираты.

Приближается к Каиру судно
С длинными знамёнами Пророка.
По матросам угадать нетрудно,
Что они с востока.

Сады моей души всегда узорны,
В них ветры так свежи и тиховейны,
В них золотой песок и мрамор чёрный,
Глубокие, прозрачные бассейны.

Любовь их душ родилась возле моря,
В священных рощах девственных наяд,
Чьи песни вечно-радостно звучат,
С напевом струн, с игрою ветра споря.

Солнце свирепое, солнце грозящее,
Бога, в пространствах идущего,
Лицо сумасшедшее,

Я долго шёл по коридорам,
Кругом, как враг, таилась тишь.
На пришлеца враждебным взором
Смотрели статуи из ниш.

Валерию Брюсову

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Нас было пять… мы были капитаны,
Водители безумных кораблей,
И мы переплывали океаны,
Позор для Бога, ужас для людей.

Следом за Синдбадом-Мореходом
В чуждых странах я сбирал червонцы
И блуждал по незнакомым водам,
Где, дробясь, пылали блики солнца.

В тёмных покрывалах летней ночи
Заблудилась юная принцесса.
Плачущей нашёл её рабочий,
Что работал в самой чаще леса.

Видишь, мчатся обезьяны
С диким криком на лианы,
Что свисают низко, низко,
Слышишь шорох многих ног?

Неслышный, мелкий падал дождь,
Вдали чернели купы рощ,
Я шёл один средь трав высоких,
Я шёл и плакал тяжело

На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.

Как труп, бессилен небосклон,
Земля — как уличённый тать,
Преступно-тайных похорон
На ней зловещая печать.

Консул добр: на арене кровавой
Третий день не кончаются игры,
И совсем обезумели тигры,
Дышут древнею злобой удавы.

Одиноко-незрячее солнце смотрело на страны,
Где безумье и ужас от века застыли на всём,
Где гора в отдаленьи казалась взъерошенным псом,
Где клокочущей чёрною медью дышали вулканы.

Ещё ослепительны зори,
И перья багряны у птиц,
И много есть в девичьем взоре
Ещё не прочтённых страниц.