Николай Гумилёв

За службу верную мою
Пред родиной и комиссаром
Судьба грозит мне, не таю,
Совсем неслыханным ударом.

Я говорил: «Ты хочешь, хочешь?
Могу я быть тобой любим?
Ты счастье странное пророчишь
Гортанным голосом своим.

Я, что мог быть лучшей из поэм,
Звонкой скрипкой или розой белою,
В этом мире сделался ничем,
Вот живу и ничего не делаю.

Мне странно сочетанье слов — «я сам»,
Есть внешний, есть и внутренний Адам.

Стихи слагая о любви нездешней,

Не всегда чужда ты и горда,
И меня не хочешь не всегда, —

Тихо, тихо, нежно, как во сне,

Ты не могла иль не хотела
Мою почувствовать истому,
Свое дурманящее тело
И сердце бережешь другому.

Нежно-небывалая отрада
Прикоснулась к моему плечу,
И теперь мне ничего не надо,
Ни тебя, ни счастья не хочу.

О тебе, о тебе, о тебе,
Ничего, ничего обо мне!
В человеческой, темной судьбе
Ты — крылатый призыв к вышине.

Праведны пути твои, царица,
По которым ты ведёшь меня,
Только сердце бьётся, словно птица,
Страшно мне от синего огня.

Как тихо стало в природе!
Вся — зренье она, вся — слух.
К последней, страшной свободе
Склонился уже наш дух.

Неизгладимы, нет, в моей судьбе
Твой детский рот и смелый взор девический,
Вот почему, мечтая о тебе,
Я говорю и думаю ритмически.

Восток и нежный и блестящий
В себе открыла Гончарова,
Величье жизни настоящей
У Ларионова сурово.

Вдали от бранного огня
Вы видите, как я тоскую.
Мне надобно судьбу иную —
Пустите в Персию меня!

[1]

А в лёгком утреннем тумане
Над скалами береговыми

Уедем! Разве вам не надо
В тот час, как солнце поднялось,
Послушать странные баллады,
Рассказы абиссинских роз:

Уедем, бросим край докучный
И каменные города,
Где Вам и холодно, и скучно,
И даже страшно иногда.

Франция, на лик твой просветлённый
Я ещё, ещё раз обернусь,
И как в омут погружусь бездонный
В дикую мою, родную Русь.

Первый гам и вой локомобилей…
Дверь в вигвам мы войлоком обили.

Некто некогда нечто негде узрел…

После долгих сонных дней
Солнце и письмо любовное,
После стольких дней-теней
Снова время баснословное.