О Воейков! Видно, нам Помышлять об исправленье! Если должно верить снам, Скоро Пинда-преставленье, Скоро должно наступить! Скоро, за летящим громом, Аполлон придет судить По стихам, а не по томам!
Нам известно с древних лет, Сны, чудовищей явленья Грозно-пламенных комет Предвещали измененья В муравейнике земном! И всегда бывали правы Сны в пророчестве своем. В мире Феба те ж уставы!
Тьма страшилищ меж стихов, Тьма чудес... дрожу от страху! Зрел обверткой пирогов Я недавно Андромаху. Зрел, как некий Асмодей Мазал, вид приняв лакея, Грозной кистию своей На заклейку окон Грея.
Зрел недавно, как Пиндар, В воду огнь свой обративши, Затушил в Москве пожар, Всю дожечь ее грозивший. Зрел, как Сафу бил голик, Как Расин кряхтел под тестом, Зрел окутанный парик И Электрой и Орестом.
Зрел в ночи, как в высоте Кто-то, грозный и унылый, Избоченясь, на коте Ехал рысью; в шуйце вилы, А в деснице грозный Ик; По-славянски кот мяукал, А внимающий старик В такт с усмешкой Иком тукал.
Сей скакун по небесам Прокатился метеором; Вдруг отверзтый вижу храм, И к нему идут собором Феб и музы... Что ж? О страх! Феб — в ужасных рукавицах, В русской шапке и котах; Кички на его сестрицах!
Старика ввели во храм, При печальных Смехов ликах В стихарях Амуры там И хариты в черевиках! На престоле золотом Старина сидит богиня; Одесную Вкус с бельмом, Простофиля и разиня.
И как будто близ жены, Поручив кота Эроту, Сел старик близ Старины, Силясь скрыть свою перхоту. И в гудок для пришлеца Феб ударил с важным тоном, И пустилась голубца Мельпомена с Купидоном.
Важно бил каданс старик И подмигивал старушке; И его державный Ик Перед ним лежал в кадушке. Тут к престолу подошли Стихотворцы для присяги; Те под мышками несли Расписные с квасом фляги;
Тот тащил кису морщин, Тот прабабушкину мушку, Тот старинных слов кувшин, Тот кавык и юсов кружку, Тот перину из бород, Древле бритых в Петрограде; Тот славянский перевод Басен Дмитрева в окладе.
Все, воззрев на Старину, Персты вверх и, ставши рядом: „Брань и смерть Карамзину! — Грянули, сверкая взглядом. — Зубы грешнику порвем, Осрамим хребет строптивый! Зад во утро избием, Нам обиды сотворивый!“
Вздрогнул я. Призрак исчез... Что ж все это предвещает? Ах, мой друг, то глас небес! Полно медлить... наступает Аполлонов страшный суд, Дни последние Парнаса! Нас богини мщенья ждут! Полно мучить нам Пегаса!
Не покаяться ли нам В прегрешеньях потаенных? Если верить старикам, Муки Фебом осужденных Неописанные, друг! Поспешим же покаяньем, Чтоб и нам за рифмы — крюк Не был в аде воздаяньем.
Мук там бездна!.. Вот Хлыстов Меж огромными ушами, Как Тантал среди плодов, С непрочтенными стихами. Хочет их читать ушам, Но лишь губы шевельнутся, Чтобы дать простор стихам, — Уши разом все свернутся!
Вот, на плечи стих взгрузив, На гору его волочит Пустопузов, как Сизиф; Бьется, силится, хлопочет, На верху горы вдовец — Здравый смысл — торчит маяком; Вот уж близко! вот конец! Вот дополз — и книзу раком!..
Вот Груздочкин-траголюб Убирает лоб в морщины И хитоном свой тулуп В угожденье Прозерпины Величает невпопад; Но хвастливость не у места: Всех смешит его наряд, Даже фурий и Ореста!
Полон треску и огня И на смысл весьма убогий, Вот на чахлого коня Лезет Шлих коротконогий. Лишь уселся, конь распух. Ножки врозь — нет сил держаться; Конь галопом; рыцарь — бух! Снова лезет, чтоб сорваться!..
Ах! покаемся, мой друг! Исповедь — пол-исправленья! Мы достойны этих мук! Я за ведьм, за привиденья, За чертей, за мертвецов; Ты ж за то, что в переводе Очутился из Садов Под капустой в огороде!..
