(Москва)
Зачем семьи родной безвестный круг Я покидал? Всё сердце грело там, Всё было мне наставник или друг, Всё верило младенческим мечтам. Как ужасы пленяли юный дух, Как я рвался на волю к облакам! Готов лобзать уста друзей был я, Не посмотрев, не скрыта ль в них змея.
Но в общество иное я вступил, Узнал людей и дружеский обман, Стал подозрителен и погубил Беспечности душевной талисман. Чтобы никто теперь не говорил: Он будет друг мне! — боль старинных ран Из груди извлечет не речь, но стон; И не привет, упрек услышит он.
Ах! я любил, когда я был счастлив, Когда лишь от любви мог слезы лить. Но эту грудь, страданьем напоив, Скажите мне, возможно ли любить? Страшусь, в объятья деву заключив, Живую душу ядом отравить И показать, что сердце у меня Есть жертвенник, сгоревший от огня.
Но лучше я, чем для людей кажусь, Они в лице не могут чувств прочесть; И что молва кричит о мне... боюсь! — Когда б я знал, не мог бы перенесть. Противу них во мне горит, клянусь, Не злоба, не презрение, не месть. Но... для чего старалися они Так отравить ребяческие дни?..
Согбенный лук, порвавши тетиву, Гремит — но вновь не будет прям, как был. Чтоб цепь их сбросить, я, подняв главу, Последнее усилие свершил; Что ж. — Ныне жалкий, грустный я живу Без дружбы, без надежд, без дум, без сил, Бледней, чем луч бесчувственной луны, Когда в окно скользит он вдоль стены.
