Афанасий Фет

Ночь. Не слышно городского шума.
В небесах звезда – и от нее,
Будто искра, заронилась дума
Тайно в сердце грустное мое.

Смотри, красавица, – на матовом фарфоре
Румяный русский плод и южный виноград:
Как ярко яблоко на лиственном узоре!
Как влагой ягоды на солнышке сквозят!

Молода и черноока,
С бледной смуглостью ланит,
Проницательница рока,
Предо мной дитя востока,

На водах Гвадалквивира
Месяц длинной полосой;
От незримых уст зефира
Влага блещет чешуей…

Рассказывал я много глупых снов,
На мой рассказ так грустно улыбались;
Многозначительно при звуке странных слов
Ее глаза в глаза мои вперялись.

Я вас рассматривал украдкой,
Хотел постигнуть – но, увы!
Непостижимою загадкой
Передо мной мелькали вы.

Я говорил при расставаньи:
«В далеком и чужом краю
Я сохраню в воспоминаньи
Святую молодость твою».

Говорят, мой голос звонок,
Говорят, мой волос тонок, –
Что красавец я;
Говорят, я злой ребенок, –

Вижу, снова небо тмится,
Немощь крадется по мне,
И душе моей не снится
Ничего по старине.

Я вдаль иду моей дорогой
И уведу с собою вдаль
С моей сердечною тревогой
Мою сердечную печаль.

При свете лампады над чёрным сукном
Монах седовласый сидит
И рукопись держит в иссохших руках
И в рукопись молча глядит.

Вон там по заре растянулся
Причудливый хор облаков:
Всё будто бы кровли, да стены,
Да ряд золотых куполов.

Не слушай их, когда с улыбкой злою
Всю жизнь твою поставят на позор,
И над твоей венчанной головою
Толпа взмахнет бесславия топор;

Прости, – я помню то мгновенье,
Когда влюбленною душой
Благодарил я провиденье
За встречу первую с тобой.

Ночью вечер, полон блеска,
Ходит, тучи серебря,
Днем в окно тепло и резко
Светит солнце января.

Прекрасная, она стояла тихо,
Младенец-брат при ней был тоже тих,
Она слова молитв ему шептала,
Она была прекрасна в этот миг.

Кенкеты, и мрамор, и бронза,
И глазки и щечки в огне…
Такие счастливые лица,
Что весело с ними и мне.

Я знал, что нам близкое горе грозило,
Но я не боялся при ней ничего, –
Она как надежда была предо мною,
И я не боялся при ней ничего.

Блажен, о Цирцея, кто в черные волны забвенья
Гирлянду завядшую дней пережитых кидает,
Пред кем исчезают предметы в дыму благовонном,
Кто – весь заблужденье – невольно рукой шаловливой

Как он прекрасен,
Гость-небожитель!
Он не состарился
С первой улыбки моей в колыбели,