День багрянил, померкая, Скат лесистых берегов; Ре́ин, в зареве сияя, Пышен тёк между холмов.
Он летучей влагой пены Замок Аллен орошал; Терема́ зубчаты стены Он в потоке отражал.
Девы красные толпою Из растворчатых ворот Вышли на́ берег — игрою Встретить месяца восход.
Вдруг плывёт, к ладье прикован, Белый лебедь по реке; Спит, как будто очарован, Юный рыцарь в челноке.
Алым парусом играет Легкокрылый ветерок, И ко брегу приплывает С спящим рыцарем челнок.
Белый лебедь встрепенулся, Распустил криле свои; Дивный плаватель проснулся — И выходит из ладьи.
И по Реину обратно С очарованной ладьёй По́плыл тихо лебедь статный И сокрылся из очей.
Рыцарь в замок Аллен входит: Всё в нём прелесть — взор и стан; В изумленье всех приводит Красотою Адельстан.
Меж красавицами Лора В замке Аллене была Видом ангельским для взора, Для души душой мила.
Графы, герцоги толпою К ней стеклись из дальних стран — Но умом и красотою Всех был краше Адельстан.
Он у всех залог победы На турнирах похищал; Он вечерние беседы Всех милее оживлял.
И приветны разговоры И приятный блеск очей Влили нежность в сердце Лоры — Милый стал супругом ей.
Исчезает сновиденье — Вслед за днями мчатся дни: Их в сердечном упоенье И не чувствуют они.
Лишь случается порою, Что, на воды взор склонив, Рыцарь бродит над рекою, Одинок и молчалив.
Но при взгляде нежной Лоры Возвращается покой; Оживают тусклы взоры С оживленною душой.
Невидимкой пролетает Быстро время — наконец, Улыбаясь, возвещает Другу Лора: «Ты отец!»
Но безмолвно и уныло На младенца смотрит он, «Ах! — он мыслит, — ангел милый, Для чего ты в свет рождён?»
И когда обряд крещенья Патер должен был свершить, Чтоб водою искупленья Душу юную омыть:
Как преступник перед казнью, Адельстан затрепетал; Взор наполнился боязнью; Хлад по членам пробежал.
Запинаясь, умоляет День обряда отложить. «Сил недуг меня лишает С вами радость разделить!»
Солнце спряталось за гору; Окропился луг росой; Он зовет с собою Лору, Встретить месяц над рекой.
«Наш младенец будет с нами: При дыханье ветерка Тихоструйными волнами Усыпит его река».
И пошли рука с рукою… День на хо́лмах догорал; Молча, сумрачен душою, Рыцарь сына лобызал.
Вот уж поздно; солнце село; Отуманился поток; Чёрен берег опустелый; Холодеет ветерок.
Рыцарь всё молчит, печален; Всё идёт вдоль по реке; Лоре страшно; замок Аллен С час как скрылся вдалеке.
«Поздно, милый; уж седеет Мгла сырая над рекой; С вод холодный ветер веет; И дрожит младенец мой».
«Тише, тише! Пусть седеет Мгла сырая над рекой; Грудь моя младенца греет; Сладко спит младенец мой».
«Поздно, милый; поневоле Страх в мою теснится грудь; Месяц бледен; сыро в поле; Долог нам до замка путь».
Но молчит, как очарован, Рыцарь, глядя на реку́… Лебедь там плывёт, прикован Лёгкой цепью к челноку.
Лебедь к берегу — и с сыном Рыцарь сесть в челнок спешит; Лора вслед за паладином; Обомлела и дрожит.
И, осанясь, лебедь статный Легкой цепию повлёк Вдоль по Реину обратно Очарованный челнок.
Небо в Реине дрожало, И луна из дымных туч На ладью сквозь парус алый Проливала тёмный луч.
И плывут они, безмолвны; За кормой струя бежит; Тихо плещут в лодку волны; Парус вздулся и шумит.
И на береге молчанье; И на месяце туман; Лора в робком ожиданье; В смутной думе Адельстан.
Вот уж ночи половина: Вдруг… младенец стал кричать, «Адельстан, отдай мне сына!» — Возопила в страхе мать.
«Тише, тише; он с тобою. Скоро… ах! кто даст мне сил? Я ужасною ценою За блаженство заплатил.
Спи, невинное творенье; Мучит душу голос твой; Спи, дитя; ещё мгновенье, И навек тебе покой».
Лодка к брегу — рыцарь с сыном Выйти на берег спешит; Лора вслед за паладином, Пуще млеет и дрожит.
Страшен берег обнажённый; Нет ни жила, ни древес; Чёрен, дик, уединённый, В стороне стоит утёс.
И пещера под скалою — В ней не зрело око дна; И чернеет пред луною Страшным мраком глубина.
Сердце Лоры замирает; Смотрит робко на утёс. Звучно к бездне восклицает Паладин: «Я дань принес».
В бездне звуки отравились; Отзыв грянул вдоль реки; Вдруг… из бездны появились Две огромные ру́ки.
К ним приблизил рыцарь сына… Цепенеющая мать, Возопив, у паладина Жертву бросилась отнять
И воскликнула: «Спаситель!..» Глас достигнул к небесам: Жив младенец, а губитель Ниспровергнут в бездну сам.
Страшно, страшно застонало В грозных сжавшихся когтях… Вдруг всё пусто, тихо стало В глубине и на скалах.
