Я не могу ни произнесть, Ни написать твое названье: Для сердца тайное страданье В его знакомых звуках есть; Суди ж, как тяжко это слово Мне услыхать в устах другого.
Какое право им дано Шутить святынею моею? Когда коснуться я не смею, Ужели им позволено? Как я, ужель они искали Свой рай в тебе одной? — едва ли!
Ни перед кем я не склонял Еще послушного колена; То гордости была б измена: А ей лишь робкий изменял; И не поникну я главою, Хотя б то было пред судьбою!
Но если ты перед людьми Прикажешь мне унизить душу, Я клятвы юности нарушу, Все клятвы, кроме клятв любви. Пускай им скажут, дорогая, Что это сделал для тебя я!
Улыбку я твою видал, Она мне сердце восхищала, И ей, так думал я сначала, Подобной нет — но я не знал. Что очи, полные слезами, Равны красою с небесами.
Я видел их! и был вполне Счастлив — пока слеза катилась; В ней искра божества хранилась, Она принадлежала мне; Так! всё прекрасное, святое, В тебе — мне больше чем родное.
Когда б миры у наших ног Благословляли нашу волю, Я эту царственную долю Назвать бы счастием не мог, Ему страшны молвы сужденья, Оно цветок уединенья.
Ты помнишь вечер и луну, Когда в беседке одинокой Сидел я с думою глубокой, Взирая на тебя одну... Как мне мила тех дней беспечность! За вечер тот я б не взял вечность.
Так за ничтожный талисман, От гроба Магомета взятой, Факиру дайте жемчуг, злато И все богатства чуждых стран — Закону строгому послушной, Он их отвергнет равнодушно!
